Право ребёнка на уважение.

Пренебрежение — недоверие
С ранних лет мы растем в сознании, что большое — важ­нее, чем малое.
— Я большой, — радуется ребенок, когда его ставят на стол.
— Я выше тебя, — отмечает он с чувством гордости, ме­ряясь с ровесником.
Неприятно вставать на цыпочки и не дотянуться, труд­но мелкими шажками поспевать за взрослым, из крохот­ной ручонки выскальзывает стакан. Неловко и с трудом влезает ребенок на стул, в коляску, на лестницу; не мо­жет достать дверную ручку, посмотреть в окно, что-либо снять или повесить, потому что высоко. В толпе засло­няют его, не заметят и толкнут. Неудобно, неприятно быть маленьким.
Уважение и восхищение вызывает большое, то, что за­нимает много места. Маленький же повседневен, неинтере­сен. Маленькие люди — маленькие и потребности, радости и печали.
Производят впечатление — большой город, высокие горы, большие деревья. Мы говорим:
— Великий подвиг, великий человек.
А ребенок мал, легок, не чувствуешь его в руках. Мы должны наклониться к нему, нагнуться.
А что еще хуже, ребенок слаб.
Мы можем его поднять, подбросить вверх, усадить про­тив воли, можем насильно остановить на бегу, свести на нет его усилия.
Всякий раз, когда он не слушается, у меня про запас есть сила. Я говорю: «Не уходи, не тронь, подвинься, отдай». И он знает, что обязан уступить; а ведь сколько раз пыта­ется ослушаться, прежде чем поймет, сдастся, покорится!
Кто и когда, в каких исключительных условиях осме­лится толкнуть, тряхнуть, ударить взрослого? А какими обычными и невинными кажутся нам наши шлепки, воло­чения ребенка за руку, грубые «ласковые» объятия!
Чувство слабости вызывает почтение к силе; каждый, уже не только взрослый, но и ребенок постарше, посиль­нее, может выразить в грубой форме неудовольствие, под­крепить требование силой, заставить слушаться: может безнаказанно обидеть.
Мы учим на собственном примере пренебрежительно относиться к тому, что слабее. Плохая наука, мрачное пред­знаменование.
Облик мира изменился. Уже не сила мускулов выпол­няет работы и обороняет от врага, не сила мускулов выры­вает у земли, у моря и лесов владычество, благосостояние и безопасность. Закабаленный раб — машина! Мускулы утратили свои исключительные права и цену. Тем больший почет уму и знаниям.
Подозрительный чулан, скромная келья мыслителя раз­рослись в залы исследовательских институтов. Нарастают этажи библиотек, полки гнутся под тяжестью книг. Святы­ни гордого разума заполнились людьми. Человек науки тво­рит и повелевает. Иероглифы цифр и знаков опять и опять обрушивают на толпы новые достижения, свидетельствуя о мощи человечества. Все это надо охватить памятью и по­стичь.
Продлеваются годы упорной учебы, все больше школ, экзаменов, печатного слова. А ребенок маленький, слабень­кий, живет еще недолго — не читал, не знает...
Грозная проблема — как делить завоеванные простран­ства, какие и кому давать задания и вознаграждения, как освоить покоренный земной шар. Сколько и как разбросать мастерских, чтобы накормить алчущие труда руки и мозг, как удержать человечий муравейник в повиновении и по­рядке, как застраховать себя от злой воли и сумасбродства личности, как наполнить часы жизни действием, отдыхом, развлечениями, уберечь от апатии, пресыщения, скуки. Как
сплачивать людей в дисциплинированные союзы, облегчать взаимопонимание; когда разъединять и делить. Здесь под­гонять, ободрять, там сдерживать, здесь разжигать пыл, там
гасить.
Осторожно действуют политики и законодатели, да и то часто ошибаются.
И о ребенке взрослые совещаются и решают; но кто ста­нет у наивного спрашивать его мнения, его согласия: что он может сказать?
Кроме ума и знаний в борьбе за существование и за вес в обществе помогает смекалка. Человек расторопный чует поживу и срывает куш; вопреки всем расчетам, сразу и лег­ко зашибает деньгу; поражает и вызывает зависть. Доско­нально приходится знать человека, и уже не алтари, а хлева жизни.
А ребенок семенит беспомощно с учебником, мячом и кук­лой, смутно чувствуя, что без его участия где-то над ним совершается что-то важное и большое, что решает, есть ему доля или нет доли, карает и награждает и сокрушает.
Цветок — предвестник будущего плода, цыпленок ста­нет курицей-несушкой, телка будет давать молоко. А до тех пор — старания, траты и забота — убережешь ли, не под­ведет ли?
Все растущее вызывает тревогу, долго ведь приходит­ся ждать; может быть, и будет опорой старости, и воздаст сторицею. Но жизнь знает засухи, заморозки и град, кото­рые побивают и губят жатву.
Мы ждем предзнаменований, хотим предугадать, огра­дить; тревожное ожидание того, что будет, усиливает пре­небрежение к тому, что есть.
Мала рыночная стоимость несозревшего. Лишь перед законом и богом цвет яблони стоит столько же, что и плод, и зеленые всходы — сколько спелые нивы.
Мы пестуем, заслоняем от бед, кормим и обучаем. Ребе­нок получает все без забот; чем он был бы без нас, которым всем обязан?
Исключительно, единственно и все — мы.
Зная путь к успеху, мы указываем и советуем. Разви­ваем достоинства, подавляем недостатки. Направляем, по­правляем, приучаем. Он — ничто, мы — все.
Мы распоряжаемся и требуем послушания.
Морально и юридически ответственные, знающие и пред­видящие, мы единственные судьи поступков, душевных дви­жений, мыслей и намерений ребенка.
Мы поручаем и проверяем выполнение по нашему хоте­нию и разумению — наши дети, наша собственность — руки прочь!
(Правда, кое-что изменилось. Уже не только воля и ис­ключительный авторитет семьи — еще осторожный, но уже общественный контроль. Слегка, незаметно.)
Нищий распоряжается милостыней как заблагорассу­дится, а у ребенка нет ничего своего, он должен отчиты­ваться за каждый даром полученный в личное пользование предмет.
Нельзя порвать, сломать, запачкать, нельзя подарить, нельзя с пренебрежением отвергнуть. Ребенок должен при­нять и быть довольным. Все в назначенное время и в назна­ченном месте, благоразумно и согласно предназначению.
Может быть, поэтому он так ценит ничего не стоящие пустячки, которые вызывают у нас удивление и жалость: разный хлам — единственная по-настоящему собствен­ность и богатство — шнурок, коробок, бусинки.
Взамен за эти блага ребенок должен уступать, заслу­живать хорошим поведением — выпроси или вымани, но только не требуй! Ничто ему не причитается, мы даем добровольно. (Возникает печальная аналогия: подруга бо­гача.)
Из-за нищеты ребенка и милости материальной зави­симости отношение взрослых к детям аморально.
Мы пренебрегаем ребенком, ибо он не знает, не дога­дывается, не предчувствует. Не знает трудностей и слож­ности жизни взрослых, не знает, откуда наши подъемы и упадки и усталость, что нас лишает покоя и портит нам настроение; не знает зрелых поражений и банкротств. Легко отвлечь внимание наивного ребенка, обмануть, ута­ить от него.
Он думает, что жизнь проста и легка. Есть папа, есть мама; отец зарабатывает, мама покупает. Ребенок не знает ни измены долгу, ни приемов борьбы взрослых за свое и не свое.
Свободный от материальных забот, от соблазнов и от сильных потрясений, он не может о них и судить. Мы его разгадываем моментально, пронзаем насквозь небрежным взглядом, без предварительного следствия раскрываем не­уклюжие хитрости.
А быть может, мы обманываемся, видя в ребенке лишь то, что хотим видеть?
Быть может, он прячется от нас, быть может, втайне страдает?
Мы опустошаем горы, вырубаем деревья, истребляем диких зверей. Там, где раньше были дебри и топи, -  все многочисленнее селения. Мы насаждаем человека на новых землях.
Нами покорен мир, нам служат и зверь, и железо; порабощены цветные расы, определены в общих чертах взаимоотношения наций и задобрены массы. Далеко еще до справедливых порядков, больше на свете обид и мы­тарств.
Несерьезными кажутся ребячьи сомнения и протесты.
Светлый ребячий демократизм не знает иерархии. Прежде времени печалит ребенка пот батрака и голод­ный ровесник, злая доля Савраски и зарезанной курицы. Близки ему собака и птица, ровня —- бабочка и цветок, в камушке и ракушке он видит брата. Чуждый высокоме­рию выскочки, ребенок не знает, что душа только у чело­века.
Мы пренебрегаем ребенком, ведь впереди у него много часов жизни.
Чувствуем тяжесть наших шагов, неповоротливость ко­рыстных движений, скупость восприятий и переживаний. А ребенок бегает и прыгает, смотрит на что попало, удив­ляется и расспрашивает; легкомысленно льет слезы и щед­ро радуется.
Ценен погожий осенний день, когда солнце редкость, а весной и так зелено. Хватит и кое-как, мало ему для сча­стья надо, стараться ни к чему. Мы поспешно и небрежно отделываемся от ребенка. Презираем многообразие его жиз­ни и радость, которую ему легко дать.
Это у нас убегают важные минуты и годы; у него время терпит, успеет еще, подождет.
Ребенок не солдат, не обороняет родину, хотя вместе с ней и страдает.
С его мнением нет нужды считаться, не избиратель: не заявляет, не требует, не грозит.
Слабый, маленький, бедный, зависящий — ему еще только быть гражданином.
Снисходительное ли, резкое ли, грубое ли, а все — пре­небрежение.
Сопляк, еще ребенок — будущий человек, не сегодняш­ний. По-настоящему он еще только будет.
Присматривать, ни на минуту не сводить глаз. Присмат­ривать, не оставлять одного. Присматривать, не отходить ни на шаг.
Упадет, ударится, порежется, испачкается, прольет, по­рвет, сломает, испортит, засунет куда-нибудь, потеряет, подожжет, впустит в дом вора. Повредит себе, нам, покале­чит себя, нас, товарища по игре.
Надзирать — никаких самостоятельных начинаний — полное право контроля и критики.
Не знает, сколько и чего ему есть, сколько и когда ему пить, не знает границ своих сил. Стало быть, стоять на стра­же диеты, сна, отдыха.
Как долго? С какого времени? Всегда. С возрастом недо­верие к ребенку принимает иной характер, но не умень­шается, а даже возрастает.
Ребенок не различает, что важно, а что неважно. Чужды ему порядок, систематический труд. Рассеянный, он забу­дет, пренебрежет, упустит. Не знает, что своим будущим за все ответит.
Мы должны наставлять, направлять, приучать, подав­лять, сдерживать, исправлять, предостерегать, предотвра­щать, прививать, преодолевать.
Преодолевать капризы, прихоти, упрямство.
Прививать осторожность, осмотрительность, опасения и беспокойство, умение предвидеть и даже предчувство­вать.
Мы, опытные, знаем, сколько вокруг опасностей, засад, ловушек, роковых случайностей и катастроф.
Знаем, что и величайшая осторожность не дает полной гарантии — и тем более мы подозрительны: чтобы иметь
чистую совесть, и случись беда, так хоть не в чем было себя упрекнуть.
Мил ему азарт шалостей, удивительно, как он льнет имен­но к дурному. Охотно слушает дурные нашептывания, сле­дует самым плохим примерам.
Портится легко, а исправить трудно.
Мы ему желаем добра, хотим облегчить; весь свой опыт отдаем без остатка: протяни только руку — готовое! Знаем, что вредно детям, помним, что повредило нам самим, пусть хоть он избежит этого, не узнает, не испытает.
«Помни, знай, пойми».
«Сам убедишься, сам увидишь».
Не слушает! Словно нарочно, словно назло.
Приходится следить, чтобы послушался, приходится сле­дить, чтобы выполнил. Сам он явно стремится ко всему дур­ному, выбирает худший, опасный путь.
Как же терпеть бессмысленные проказы, нелепые вы­ходки, необъяснимые вспышки?
Подозрительно выглядит первичное существо. Кажет­ся покорным и невинным, а по существу хитро и коварно.
Умеет ускользнуть от контроля, усыпить бдительность, обмануть. Всегда у него готова отговорка, увертка, утаит, а то и вовсе солжет.
Ненадежный, вызывает разного рода сомнения.
Презрение и недоверие, подозрения и желание обвинить.
Печальная аналогия: дебошир, человек пьяный, взбун­товавшийся, сумасшедший. Как же — вместе, под одной крышей?
Неприязнь
Это ничего. Мы любим детей. Несмотря ни на что, они наша услада, бодрость, надежда, радость, отдых, светоч жизни. Не спугиваем, не обременяем, не терзаем; дети сво­бодны и счастливы...
Но отчего они как бы бремя, помеха, неудобный приве­сок? Откуда неприязнь к любимому ребенку?
Прежде чем он мог приветствовать этот негостепри­имный мир, в жизнь семьи уже вкрались растерянность и ограничения. Канули безвозвратно краткие месяцы дол­гожданной законной радости.
Длительный период неповоротливого недомогания за­вершают болезнь и боли, беспокойные ночи и дополнитель­ные расходы. Утрачен покой, исчез порядок, нарушено рав­новесие бюджета.
Вместе с кислым запахом пеленок и пронзительным кри­ком новорожденного забряцала цепь супружеской неволи.
Тяжело, когда нельзя договориться и надо додумывать и догадываться.
Но мы ждем, быть может, даже и терпеливо.
А когда наконец он начнет ходить и говорить, — пута­ется под ногами, все хватает, лезет во все щели, основа­тельно-таки мешает и вносит непорядок — маленький не­ряха и деспот.
Причиняет ущерб, противопоставляет себя нашей ра­зумной воле. Требует и понимает лишь то, что его душень­ке угодно.
Не следует пренебрегать мелочами: обида на детей скла­дывается и из раннего вставания, и смятой газеты, пятен на платьях и обоях, обмоченного ковра, разбитых очков и сувенирной вазочки, пролитого молока и духов и гонорара врачу.
Спит не тогда, когда нам желательно, ест не так, как нам хочется; мы-то думали — засмеется, а он испугался и пла­чет. А хрупок как! Любой недосмотр грозит болезнью, суля новые трудности.
Если один из родителей прощает, другой - - в пику тому — не спускает и придирается; кроме матери имеют свое мнение о ребенке отец, няня, прислуга и соседка; и на­перекор матери или тайком наказывают ребенка.
Маленький интриган бывает причиной трений и нела­дов между взрослыми; всегда кто-нибудь недоволен и оби­жен. За поблажку одного ребенок отвечает перед другим. Часто за мнимой добротой скрывается простая небрежность, ребенок делается ответчиком за чужие вины.
(Девочки и мальчики не любят, когда их называют: дети. Общее с самыми маленькими название заставляет отвечать за давнее прошлое, разделять дурную репутацию малышей, выслушивать многочисленные попреки, к ним, старшим, уже не относящиеся.)
Как редко ребенок бывает таким, как нам хочется, как часто рост его сопровождается чувством разочарования!
__Кажется, ведь уже должен бы...
Взамен того, что мы даем ему добровольно, он обязан стараться и вознаграждать, обязан понимать, соглашаться и уметь отказываться; и прежде всего — испытывать благо­дарность. И обязанности, и требования с годами растут, а вы­полняются чаще всего меньше и иначе, чем мы хотели бы.
Часть идущего на воспитание времени, прав, пожела­ний мы передаем школе. Удваивается бдительность, повы­шается ответственность, возникают столкновения противо­речивых полномочий. Обнаруживаются недостатки.
Родители благосклонно простят ребенка: потворство их вытекает из ясного сознания вины, что дали ему жизнь, нанесли вред, искалечив. Порой мать ищет во мнимой бо­лезни ребенка оружие против чужих обвинений и собствен­ных сомнений.
Вообще голос матери не вызывает доверия. Он пристра­стен, некомпетентен. Обратимся лучше к мнению опытных воспитателей-специалистов: заслуживает ли ребенок на­шего расположения?
Воспитатель в частном доме редко находит благоприят­ные условия для работы с детьми.
Скованный недоверчивым контролем, он вынужден ла­вировать между чужими указками и своими убеждениями, извне идущим требованием и своим покоем и удобством. Отвечая за вверенного ему ребенка, он терпит последствия сомнительных решений законных опекунов и работодателей.
Вынужденный утаивать и обходить трудности, воспи­татель легко может деморализоваться, привыкнуть к дву­личию — озлобится и обленится.
С годами расстояние между тем, что хочет взрослый и к чему стремится ребенок, увеличивается: растет знание нечистых способов порабощения.
Появляются жалобы на неблагодарную работу: если Бог хочет кого покарать, то делает его воспитателем.
Дети, живые, шумные, интересующиеся жизнью и ее загадками, нас утомляют; их вопросы и удивление, откры­тия и попытки — часто с неудачным результатом — тер­зают. Реже мы — советчики, утешители, чаще — суровые су­дьи. Немедленный приговор и кара дают один результат: проявления скуки и бунта будут реже, зато силь­нее и упорнее. Стало быть, усилить надзор, преодо­леть сопротивление, застраховать себя от неожи­данностей.
Так катится воспитатель по наклонной плоскости: пренебрегает, не доверяет, подозревает, следит, ловит, журит, обвиняет и наказывает, ищет при­емлемых способов, чтобы не допустить повторе­ния;
все чаще запрещает и беспощаднее принуждает, не хочет видеть стараний ребенка получше написать страницу или заполнить час жизни; сухо конста­тирует: плохо.
Редка лазурь прощений, часты багрянцы гнева и воз­мущения.
Насколько большего понимания требует воспитание группы детей, насколько легче впасть здесь в ошибку об­винений и обид!
Один маленький, слабенький и то утомляет, единичные проступки и то сердят; а как надоедлива, навязчива и неис­поведима в своих реакциях толпа!
Поймите же наконец: не дети, а толпа. Масса, банда, сво­ра — не дети.
Ты сжился с мыслью, что ты сильный, и вдруг чувству­ешь себя маленьким и слабым. Толпа, этот великан с боль­шим общим весом и суммой громадного опыта, то сплачи­вается в солидарном отпоре, то распадается на десятки пар ног и рук — голов, каждая из которых таит иные мысли и сокровенные желания.
Как трудно бывает новому воспитателю в классе или в интернате, где дети, содержавшиеся в строгом повино­вении, — обнаглевшие и опустошенные — организовались на основах бандитского насилия! Как сильны они и грозны, когда общими усилиями ударят в твою волю, желая про­рвать плотину, — не дети, стихия!
Сколько их, скрытых революций, о которых воспитатель умалчивает; ему стыдно признаться, что он слабее ребенка.
Раз проученный, воспитатель ухватится за любое сред­ство, чтобы подавить, покорить. Никаких фамильярностей,
невинных шуток; никаких бурчаний в ответ, передергива­ний плечами, жестов досады, упрямого молчания, гневных взглядов! Вырвать с корнем, мстительно выжечь пренеб­режение и злобную строптивость! Вожаков он подкупит особыми правами, подберет себе приспешников, не поза­ботится о справедливости наказаний, были бы суровы, — в назидание, чтобы вовремя погасить первую искру бунта, чтобы толпа-богатырь даже мысленно не отваживалась разгуляться или ставить требования.
Слабость ребенка может пробуждать нежность, сила ребячьей массы возмущает и оскорбляет.
Существует ложное обвинение, что от дружеского обра­щения ребята наглеют, и ответом на доброту будут недис­циплинированность и беспорядки.
Но не станем называть добротой беспечность, неумение и беспомощную глупость. Кроме продувных хапуг и мизан­тропов, среди воспитателей встречаются люди никчемные, не удержавшиеся ни на одной работе, не способные ни к ка­кому ответственному посту.
Бывает, учитель заигрывает с детьми, хочет быстро, дешево, без труда вкрасться в доверие. Хочет порезвиться, если в хорошем настроении, а не кропотливо организовы­вать жизнь коллектива. Подчас эти барские поблажки пере­межаются с приступами дурного настроения. Такой учитель делает себя посмешищем в глазах детей.
Бывает, честолюбцу кажется, что легко переделать чело­века, убеждая и ласково наставляя: стоит лишь растрогать и выманить обещание исправиться. Такой учитель раздра­жает и надоедает.
Бывает, напоказ — друзья, на словах — союзники, на деле — коварнейшие враги и обидчики. Такие учителя вы­зывают отвращение.
Ответом на третирование будет пренебрежение, на дружелюбие — неприязнь, бунт, на недоверие — конспи­рация.
 
***
 
Годы работы все очевиднее подтверждали, что дети за­служивают уважения, доверия и дружеского отношения, что нам приятно быть с ними в этой ясной атмосфере ласковых ощущений, веселого смеха, первых бодрых усилий и удив- ] лений, чистых, светлых и милых радостей, что работа эта живая, плодотворная и красивая.
Одно лишь вызывало сомнение и беспокойство.
Отчего подчас самый надежный — и подведет? Отчего — правда, редко, но бывают — внезапные взрывы массовой недисциплинированности всей группы? Может, и взрослые не лучше, только более солидные, надежные, спокойней можно на них положиться?
Я упорно искал и постепенно находил ответ.
1. Если воспитатель ищет в детях черты характера и до­стоинства, которые кажутся ему особо ценными, если хо­чет сделать всех на один лад, увлечь всех в одном направ­лении, его введут в заблуждение: одни подделаются под его требования, другие искренне поддадутся внушению — до поры до времени. А когда выявится действительный облик ребенка, не только воспитатель, но и ребенок бо­лезненно ощутит свое поражение. Чем больше старание замаскироваться или повлиять — тем более бурная реак­ция; ребенку, раскрытому в самых своих доподлинных тен­денциях, уже нечего терять. Какая важная отсюда выте­кает мораль!
2. Одна мера оценки у воспитателя, другая у ребят: и он, и они видят душевное богатство; он ждет, чтобы это душев­ное богатство развилось, а они ждут, какой им будет прок от этих богатств уже теперь: поделится ли ребенок, чем владеет, или сочтет себя вправе не дать — гордый, завист­ливый эгоист, скряга! Не расскажет сказки, не сыграет, не нарисует, не поможет и не услужит — «будто одолжение делает», «упрашивать надо». Попав в изоляцию, ребенок широким жестом хочет купить благосклонность у своего ребячьего общества, которое радостно встречает переме­ну. Не вдруг испортился, а, наоборот, понял и исправился.
3. Все подвели, всем скопом обидели.
Я нашел объяснение в книжке о дрессировке зверей -и не скрываю источника. Лев не тогда опасен, когда сердит­ся, а когда разыграется, хочет пошалить; а толпа сильна, как лев...
Решение надо искать не столько в психологии, сколько — и это чаще — в медицине, социологии, этнологии, истории, поэзии, криминалистике, в молитвеннике и в учебнике по дрессировке. Ars longa *.
4. Настал черед самого солнечного (о, хоть бы не послед­него!) объяснения. Ребенка может опьянить кислород воз­духа, как взрослого водка. Возбуждение, торможение цент­ров контроля, азарт, затмение; как реакция — смущение, неприятный осадок — изжога, сознание вины. Наблюдение мое клинически точно. И у самых почтенных граждан мо­жет быть слабая голова.
Не порицать: это ясное опьянение детей вызывает чув­ство растроганности и уважения, не отдаляет и разделяет, а сближает и делает союзниками.
Мы скрываем свои недостатки и заслуживающие нака­зания поступки. Критиковать и замечать наши забавные особенности, дурные привычки, смешные стороны детям не разрешается. Мы строим из себя совершенства. Под угро­зой высочайшей обиды оберегаем тайны господствующего класса, касты избранных — приобщенных к высшим таин­ствам. Обнажать бесстыдно и ставить к позорному столбу можно лишь ребенка.
Мы играем с детьми краплеными картами; слабости дет­ского возраста бьем тузами достоинств взрослых. Шулеры, мы так подтасовываем карты, чтобы самому плохому в де­тях противопоставить то, что в нас хорошо и ценно.
Где наши лежебоки и легкомысленные лакомки-гурманы, дураки, лентяи, лодыри, авантюристы, люди недобросове­стные, плуты, пьяницы и воры? Где наши насилия и явные и тайные преступления? Сколько дрязг, хитростей, зависти, наговоров, шантажей, слов, что калечат, дел, что позорят! Сколько тихих семейных трагедий, от которых страдают дети, первые мученики — жертвы!
И смеем мы обвинять и считать их виновными?!
А ведь взрослое общество тщательно просеяно и про­цежено. Сколько человеческих подонков и отбросов унесе­но водосточными канавами, вобрано могилами, тюрьмами и сумасшедшими домами!
Мы велим уважать старших, опытных, не рассуждая; а у ребят есть и более близкое им начальство — подростки, с их навязчивым подговариванием и давлением.
Преступные и неуравновешенные ребята бродят без призора и пихаются, расталкивают и обижают, заража­ют. И все дети несут за них солидарную ответственность (ведь и нам, взрослым, подчас от них чуть-чуть достается).
Эти немногочисленные возмущают общественное мнение, выделяясь яркими пятнами на поверхности детской жиз­ни; это они диктуют рутине ее методы: держать детей в по­виновении, хотя это и угнетает, в ежовых рукавицах, хотя это и ранит, обращаться сурово, что значит грубо.
Мы не позволяем детям организоваться; пренебрегая, не доверяя, недолюбливая, не заботимся о них; без участия знатоков нам не справиться; а знатоки — это сами дети.
Неужели мы столь некритичны, что ласки, которыми мы преследуем детей, выражают у нас расположение? Не­ужели мы не понимаем, что, лаская ребенка, это мы прини­маем его ласку, беспомощно прячемся в его объятия, ищем защиты и прибежища в часы бездомной боли, бесхозной покинутости — слагаем на него тяжесть страданий и пе­чалей?
Всякая иная ласка — не бегства к ребенку и не мольбы о надежде — это преступные поиски и пробуждение в нем чувственных ощущений.
«Обнимаю, потому что мне грустно. Поцелуй, тогда дам».
Эгоизм, а не расположение.